Эта рубрика нашего сайта называется «Актуальный комментарий». Поскольку ничего действительно актуального в нашей стране не происходило достаточно долго, я на нее не писала. Нам выбрали Думу и уже выбрали для избрания Президента,  - это не актуально, поскольку не зависит от нас, во всяком случае, от меня, хотя я ходила и пойду выбирать и то, и другого. Не об этом. Вот сейчас я почувствовала новый и сильно актуальный тренд, точнее новый излом давнишнего, даже извечного российского тренда. Речь пойдет об отношении россиян к себе и друг к другу. Поскольку чувствую я, как правило, правильно и особенно правильно чувствую угрожающие вещи, считаю своим долгом сообщить своим согражданам об опасности, которая им угрожает. Это очень актуально.

На прошлой неделе мне позвонила журналистка из «Российской газеты» с просьбой прокомментировать инициативу ФСБ по запрету деятельности течения «эмо» в школах. Для тех, кто не знает - «эмо» (от слова «эмоциональный») одеваются в черное и розовое, считают возможным плакать тогда, когда хочется, независимо от половой принадлежности, красят волосы в черный цвет и часто носят розовые шнурки. Силовики, очевидно, узнали о носителях розовых шнурков больше, чем я, потому что сочли, что участившиеся самоубийства среди «эмо» носят сектантский характер, и что все течение направлено именно на изничтожение себя.

Сложно сказать, как меня перескажет журналистка, но суть моих комментариев сводилась к тому, что суицид среди молодых людей в нестабильном обществе - предсказуемое явление (были бы причины, а повод найдется) и для его искоренения следует улучшать общественный климат.

После вчерашний событий я думаю несколько иначе. После вчерашнего я думаю, что большая часть самоубийств среди «эмоциональных» на самом деле суть убийства, или вполне реальные, или представляют собой то, что на юридическом языке называется «доведение до самоубийства».

Вчера.

Мы мирно ехали «по магазинам», когда в моей сумке зазвонил телефон. Я не люблю разговаривать за рулем. Трубку взял муж и долго молчал. «Ты где? Где ты?», - стал повторять он после молчания. Звонила моя дочь. Я остановилась, включила аварийку и взяла телефон. То, что я услышала, делает холодным любое материнское сердце. «Отпустите его!! Что вы делаете? Отпустите его!», - кричала она. На том конце провода явно кого-то били. И мою дочь тоже. Она больше не разговаривала с нами, она защищалась.

Я всегда подозревала, что хорошо вожу машину. Насколько хорошо, я поняла только вчера. Я знала, где она должна встретиться со своими друзьями. В спокойном состоянии повторить подвиг Шумахера я бы, наверное, не смогла. Нет, я была абсолютно спокойна, более чем спокойна. Я всегда становлюсь именно такой спокойной в минуты опасности. Я перестаю что-либо чувствовать вообще и становлюсь маленьким терминатором последней, биологической модели, направленным строго в цель. Видимо, сказывается генетический отбор поколений охотников с одной родительской стороны и мореходов с другой. Очевидно, те, кто не смог принять решение в кратчайшие сроки и его реализовать, не дали потомства.

По дороге мы пытались вызвать милицию в то место, куда ехали. Автоответчик уверял нас, что нам ответят и уговаривал не вешать трубку. Гаишников, которые бы могли остановить меня за превышение, и которых бы я просила (я еще не встречала человека, который бы не выполнил моих просьб, когда я «мореход-в-бурю» или «охотник-перед-медведем») направить в то место патрульную машину, как назло, тоже не оказалось.

Они были там. Точнее, их уже оттеснили в более темное место, где было меньше людей, а сугробов больше.  Высокий, довольно стройный, но какой-то нескладный, худоногий парень рыдал, прикладывая руки к разбитому носу, запрокидывая голову, чтобы кровь не текла по лицу. Четверо невысоких, ему до плеча и меньше, парней, окружали его, втягивая голову и озираясь. Между ними стояла моя дочь.

В этот момент я поняла, что семейные предания о ее прапрабабке, ходившей на медведя в одиночку, могут быть правдой. Только сейчас хищников было четверо, а у нее не было ружья.

Врезавшийся в группу муж, резко схвативший за шиворот одного из нападавших, подоспевшая я с четкими вопросами о фамилии, имени и месте проживания, а также с пояснениями, что у нас в стране действует Уголовный кодекс и существуют места заключения, несколько смутили, но не полностью обескуражили противника. Они были удивлены, но не более. Они не полностью отказались от своего намерения избить «эмо», которым и был друг дочери. Крашеные в иссиня-черный цвет волосы, узкие черные джинсы, сумка, медвежонок…

Восстановленный событийный ряд был прост. Он ждал ее и еще одну их общую подругу, они хотели пофотографировать, (что их и сблизило), они подошли, спросили, он ответил. Самый маленький и, очевидно, самый младший стал бить, потом, видимо, их что-то остановило, потому что они на время его оставили. «Эмоциональный» почему-то не убежал, а остался на том же месте ждать мою дочь, что с одной стороны, его характеризует положительно, а с другой стороны, удивляет. Подошла дочь, избиения начались снова.  «Эмо» стал рыдать, у него выпал (или вытащили?) телефон. Дочь отобрала телефон у нападавшего, ее схватили за волосы. Бил и отбирал один, самый малолетний, остальные наблюдали, командовали и осуществляли прикрытие. Все это происходило на центральной площади города, в ста метрах от кремлевской стены, где базируются все губернские и городские власти, в шесть часов субботнего вечера, накануне выборов Президента. Все это происходило на глазах нескольких десятков человек, стоявших на остановке, каждый их которых, я ручаюсь, обладал мобильным телефоном. В милицию не позвонил никто.

Несчастный «эмо», рыдая, сетовал, что они могли его убить на глазах нескольких десятков человек, и спокойно уйти, никто бы не вступился.

Дочь проявила недюжинную смелость, а потом и мудрость. Я всегда знала, что она почти безбашенно смелая, она не боялась ничего даже во младенчестве,  - ни темноты, ни высоты, ни придуманных зверей, ни самых страшных каруселей и вообще ничего. Но я не знала, что она не боится людей - самых страшных зверей во вселенной. Она стала разговаривать с нападавшими, а они стали ей объяснять, что они его все равно изобьют, что они ну просто обязаны его избить за розовые шнурки. Они успела нам позвонить, мы были на месте со скоростью европейской полиции. Ко времени нашего прихода она успела вернуть «эмо» его телефон, приложить к его носу снег и посеять в нападавших столь глубокую симпатию к себе, что они стали спрашивать ее телефончик. Ее не ударили ни разу. (Надеюсь, что когда они увидели меня, они поняли, что это было правильно).

-         Зачем вам моя фамилия? - спросил один из борцов за чистоту имиджа.

-         Чтобы заявить на тебя в милицию.

-         А что мне сделает милиция?

-         Она тебя посадит.

-         За что? Я только рядом стоял.

-         Там разберутся.

-         Мне все равно ничего не будет.

-         Есть свидетели.

-         Ваше слово против моего. Вы не боитесь вызывать милицию? Нам-то уж точно ничего не будет. А вот вам…

-         Я не боюсь.

-         Это ваша дочь?

-         Вот мне она понравилась, я бы хотел с ней встречаться.

-         Только попробуй!!!!! Чего ж вы ее пытались бить?

-         Ее никто не бил. Она же девушка, девушек нельзя бить.

-         А его можно?

-         Вы что, не видите, что он похож на пидора, ну разве парень может так одеваться? Ну разве он может как женщина красить волосы? Ведь он же сможет вот так пойти в армию!

-         А ты в армию собираешься?

-         Конечно, надо армию обязательно пройти. Я пойду после института. Мой отец тоже служил в свое время.

 

Тут я иссякла. Мысленно я представила ту армию, где собраны такие как он. Мне стало плохо. Вот где беда-то…

-         Я хорошо запомнила твое лицо.

 

Это единственное, что заставило дрогнуть ресницы светлых глаз на ровном, розовом лице.

Они поняли, что для того, чтобы избить «эмоционального», им придется сначала вырубить нас. Также они поняли, что мы НЕ БОИМСЯ МИЛИЦИИ, это их очень удивило. Очевидно, в этот момент они осознали, что мы люди с определенным статусом. От намерения продолжить драку они отказались, но, как ни странно, они не уходили и вообще не выказывали никаких признаков боязни. Мужу все-таки удалось дозвониться до милиции, его вежливо переключили на нужную службу, где пообещали, что патрульная машина обязательно будет.

«Эмо», освобожденный от прессинга, стал успокаиваться и рассказывать о черствости окружающего мира. Это было глупо, смешно в этот момент, красивый и нежный медвежонок, висевший на его сумке, щемил мое сердце. Он мне не нравился. Он выглядел глупо, и, по моему мнению, не очень красиво, скорее некрасиво, как некрасива любая вычурная мода, но для меня это был не повод его убивать и грабить. А для них - был.

  Говоривший со мной стал что-то понимать, стал уговаривать своих подельников все-таки уйти. Самый нетрезвый из них уходить отказывался.

-         Да никто не приедет, ну даже если и приедет, за что меня заберут?

-         Ты представляешь общественную опасность.

-         Это почему? Я ничего не делал.

-         Ты пьян, и наверняка обкурен.

-         Может еще и под кокаином?

-         Это покажет экспертиза. Что, в милиции не  бывал?

-         Да был я в милиции, ну и что мне милиция! Вызывайте!

-         Уже вызвали.

-         А вы не думаете, что потом будете бояться выйти из квартиры?

-         Не смеши.

-         Это ваша дочь?

-         Да.

-         Это не ваша дочь.

-         Тебе справку из роддома принести?

-         Вы все врете, это не ваша дочь и зря вы вызвали милицию.

 

А милиция все не ехала. Я стала бояться, что они правы и никто не приедет. Они стали уходить. Медленно, никого не боясь. Что было делать? Держать? Кого из них? Теперь я понимаю, что надо было оставить при себе маленького. Но тогда, когда патруля все не было, а нас было трое против четверых («эмаря» я в расчет не беру), рисковать своей пока еще не побитой дочерью я не могла. Да и я Шварцнеггер только духом. А вообще-то размер одежды у меня 42-й. И рост ниже среднего. Реакция правда, мгновенная, иногда, но это не всегда спасает.

Патруль все-таки приехал. Они остановились и из окна машины стали осматривать темный сквер. Ну конечно же, они никого не видели. Муж подошел и дал показания. Они посоветовали в следующий раз хотя бы одного задержать. Мне не хотелось думать о следующем разе.

           

На наших улицах происходят и будут происходить убийства. Одно их них нам удалось предотвратить. Не думаю, что они планировали его убивать, но совершено точно собирались избить крепко, о чем они и сообщали. Артистичный, эмоциональный и, как мне показалось, очень добрый парень мог перестать бороться за жизнь. И умереть от одного удара, потому что ему не очень хотелось жить.

Я согласна с представителями ФСБ, что «эмо»-люди склонны к суициду. Иначе я ничем не могу объяснить смелость выйти на наши улицы с крашеными волосами и медвежатами.  Что здесь причина и что следствие?  Зачем ему жизнь, если он даже не может одеть шнурки того цвета, какие ему нравятся? Зачем ему жизнь, если несколько десятков людей, а может быть, даже и постовой у кремлевской стены, открывающий шлагбаум, видят, как его унижают, бьют и грабят и БОЯТСЯ ПОЗВОНИТЬ В МИЛИЦИЮ, не говоря уже о том, чтоб вступиться. Это уже лишнее в нашем мире.

Пока он грелся в нашей машине, его трясло. Его поведение меня удивляло, я понимала, что у этого человека не все в порядке в жизни, что он во многом неуспешен, может быть чем-то болен, вполне возможно, что может быть лишен большого и хорошего будущего, но он, при всей своей недоделанности был мне куда как более приятен, чем те, от кого мы его отбили.

Из них только маленький, шестерка, используемый как оружие, был с явной печатью несчастья на облике. Остальные трое, в трезвом виде, в институтской аудитории должны производить вполне благополучное впечатление. Крепкие, здоровые, желающие идти в армию, носящие шнурки правильного цвета, не исключаю, состоящие в правильной  молодежной организации - мечта государственной машины.

Да только правильно ли это? Кто из противников на самом деле нужен стране? Кто на самом деле социально опасен? Недоделанный «эмарь», или доделанные, но простые, как металлические болванки «пацаны»? Кто сейчас нужен стране? Архаичные ското-люди или пытающиеся прорвать обыденное неформалы?

Так вот. Актуальное. Нас мало и становится меньше. То, чем мы пока, как государство, как граждане государства, обладаем, ценится все больше (природные ресурсы). Нас все меньше, а богатство, как мы его ни проматываем, растет. Это становится опасно для нас уже по факту. Вариантов три. Первый - поделиться. Не хочется. Второй - нарастить людскую массу. Не получается. Третий - консолидировать имеющихся. И почему никто этим не занимается? Третий вариант на самом месте единственно возможный. Наш народ внушаем до безобразия. Велел Президент рожать - рожают, и даже не потому, что за это когда-то будут давать деньги, а потому, что это тут же стало модно.

Так, может быть, новый Президент, накануне выборов которого наша семья предотвратила сокращение населения нашей страны, предложит нам всем любить друг друга. А вдруг у нас это получится?

Милиция, милиция… А что может милиция и вообще любая силовая структура, если граждане с ней не сотрудничают? Она, конечно, может приезжать пораньше на вызов. Это точно. Может, даже граждане поверят в возможность приезда и вызывать станут вовремя. Может быть, даже ублюдки поверят в то, что они приедут и будут ну хоть чуть-чуть бояться.

Второе, очень актуальное. Все-таки стране нужны люди или скоты? Люди однозначно. Скот по определению не может быть богат. Богатый скот - это нонсенс. Скоту положен корм и стойло, и никогда более.

Итак, методом логичных рассуждений, стране нашу, чтобы она могла сохранить территории, являющиеся источником ее богатства, нужны ЛЮДИ, ЛЮБЯЩИЕ ДРУГ ДРУГА.

Отношение россиян друг к другу вообще стало угрожающе плохим. Ненависть, равнодушие, страх достигают уже удивительных размеров и, сообщаю, уважаемые силовики, становятся угрозой дальнейшего существования государства. Агрессивному скоту столько нефти точно не положено.

Это вкратце.

Я попросила эмоционального парня не ходить в таком виде по улицам. Я объяснила, что у нас такая страна. Пока. Я сказала, что он может ехать в другую, более спокойную и там носить то, что ему хочется. Практически я посоветовала ему это. Знаю, что это не совсем патриотичный поступок, поскольку именно в нем, пусть истеричном и странном, но человечном, нуждается сейчас моя страна. Но, в конце концов, это я спасла ему жизнь, это я вырастила такую дочь, которая не бросила его, несмотря на не такую уж близкую дружбу, не бросила потому, что не могла позволить скоту бить человека. Стране в этот момент было все равно. Она думает, что он ей не нужен.

Наш подвиг останется незамеченным. Только сам парень так сказал «спасибо», как давно никто не говорил. Мне даже не позвонит его мать, потому что нос, залеченный снегом, уже не кровил, когда он пришел домой, а он решил ее не расстраивать. У него только мать и бабушка.

И последнее. Насчет армии и обороны. Если бы у меня был выбор, кому доверить оборону страны, я не думаю, что выбрала бы описанных мною желающих пойти в армию. Трусы в правильных шнурках, от скудости мыслей и детских страхов занимающиеся выяснением собственной значимости за счет чужого унижения, страну защитить не могут. В ответственный момент они займутся сведением счетов между собой, разделом причитающихся наград и всем, чем угодно, только не защитой Отечества. Конечно, я доверила бы ее своей дочери. Но спасенному ей парню я бы вполне доверила те сферы борьбы с противником, которые не требуют физического с ним контакта. С творческими задачами, на которых, я уверена, и будет базироваться военное дело наступившего века, я знаю, он справится хорошо.

 

Юлия Юшкова-Борисова